главная марк твен
ЧАСТЬ 1:
Марк Твен Налегке   1
Марк Твен Налегке   2
Марк Твен Налегке   3
Марк Твен Налегке   4
Марк Твен Налегке   5
Марк Твен Налегке   6
Марк Твен Налегке   7
Марк Твен Налегке   8
Марк Твен Налегке   9
Марк Твен Налегке 10
Марк Твен Налегке 11
Марк Твен Налегке 12
Марк Твен Налегке 13
Марк Твен Налегке 14
Марк Твен Налегке 15
Марк Твен Налегке 16
Марк Твен Налегке 17
Марк Твен Налегке 18
Марк Твен Налегке 19
Марк Твен Налегке 20
Марк Твен Налегке 21
Марк Твен Налегке 22
Марк Твен Налегке 23
Марк Твен Налегке 24
Марк Твен Налегке 25
Марк Твен Налегке 26
Марк Твен Налегке 27
Марк Твен Налегке 28
Марк Твен Налегке 29
Марк Твен Налегке 30
Марк Твен Налегке 31
Марк Твен Налегке 32
Марк Твен Налегке 33
Марк Твен Налегке 34
Марк Твен Налегке 35
Марк Твен Налегке 36
Марк Твен Налегке 37
Марк Твен Налегке 38
Марк Твен Налегке 39
Марк Твен Налегке 40
Марк Твен Налегке 41
ЧАСТЬ 2:
Марк Твен Налегке   1
Марк Твен Налегке   2
Марк Твен Налегке   3
Марк Твен Налегке   4
Марк Твен Налегке   5
Марк Твен Налегке   6
Марк Твен Налегке   7
Марк Твен Налегке   8
Марк Твен Налегке   9
Марк Твен Налегке 10
Марк Твен Налегке 11
Марк Твен Налегке 12
Марк Твен Налегке 13
Марк Твен Налегке 14
Марк Твен Налегке 15
Марк Твен Налегке 16
Марк Твен Налегке 17
Марк Твен Налегке 18
Марк Твен Налегке 19
Марк Твен Налегке 20
Марк Твен Налегке 21
Марк Твен Налегке 22
Марк Твен Налегке 23
Марк Твен Налегке 24
Марк Твен Налегке 25
Марк Твен Налегке 26
Марк Твен Налегке 27
Марк Твен Налегке 28
Марк Твен Налегке 29
Марк Твен Налегке 30
Марк Твен Налегке 31
Марк Твен Налегке 32
Марк Твен Налегке 33
Марк Твен Налегке 34
Марк Твен Налегке 35
Марк Твен Налегке 36
Марк Твен Налегке 37
Марк Твен Налегке 38
..

Марк Твен: Налегке: Среди индейцев

Глава IX

Среди индейцев. — Нечестная игра. — Оружие вместо тюфяка. — Полночное убийство. — Месть уголовников. — Опасный, но ценный гражданин.

Мы миновали форт Ларами ночью и наутро седьмого дня нашего путешествия очутились в Черных холмах. Пик Ларами высился у нас под боком (по видимости), большой, одинокий и очень темно-синий — так хмуро старый исполин глядел из-под нависших на его чело грозовых туч. На самом деле до него было миль тридцать — сорок, но казалось, что он стоит сейчас же за низкой горной грядой, справа от нас. Мы позавтракали на станции «Подкова» — шестьсот семьдесят шесть миль от Сент-Джозефа, — а днем миновали станцию Лапарель. Теперь мы находились в стране враждебных индейцев, и пока мы подъезжали к станции, мы успели насладиться пренеприятной уверенностью, что чуть ли не за каждым деревом, мимо которого мы проносились на расстоянии вытянутой руки, прячется один, а то и два индейца. В прошлую ночь притаившийся таким образом индеец прострелил куртку верхового почтальона, но тот продолжал свой путь, потому что почтальону запрещено останавливаться и расследовать такие случаи, если только он не убит. Пока в нем теплится жизнь, он обязан держаться в седле и скакать дальше, хотя бы индейцы поджидали его целую неделю и уже всякое терпение потеряли. Часа за два до нашего прибытия на станцию Лапарель смотритель четыре раза стрелял в индейца, но тот, как он сообщил нам с обидой в голосе, «уж так-то сигал во все стороны, что все дело испортил, а ведь патронов тоже не густо». Судя по тону, каким это было сказано, смотритель искренне считал, что индеец нарушил правила честной игры. В передней стенке нашей кареты зияло круглое отверстие — память о последнем путешествии по этой местности. Пуля, пробившая стенку, слегка ранила кучера, но он не жаловался. Он говорил, что это сущий пустяк; вот в прежнее время — до того как компания стала гнать почту по северной дороге, — вот тогда, на юге, среди апачей, в самом деле бывало жарко. Он говорил, что апачи не давали ему ни минуты покоя, и он чуть не умер с голоду, невзирая на всяческое изобилие, потому что они так изрешетили его пулями, что «съестное не удерживалось в нем». Надо сказать, что далеко не все принимали на веру сообщаемые этим кучером факты.

В ту первую ночь пути по неприятельской территории мы наглухо задернули шторки и подложили под себя оружие. Мы немного поспали, но по большей части просто лежали на нем. Разговаривать тоже не хотелось, мы молчали и прислушивались. Ночь была темная-претемная, иногда моросил дождь. Со всех сторон нас обступали леса и горы, скалы и ущелья — мы были словно заперты в своей карете, и сколько мы ни вглядывались в щель между шторками, ничего не могли различить. Кучер и кондуктор на империале — как все люди, которым грозит невидимая опасность, — тоже помалкивали, лишь изредка переговариваясь. Мы прислушивались к стуку дождевых капель по крыше, к скрипу колес по мокрому щебню, к унылому вою ветра; и как всегда бывает, когда едешь ночью в карете с плотно задернутыми шторками, нас ни на минуту не покидало нелепое ощущение, что мы стоим на месте, — вопреки толчкам, тряске, цоканью копыт и скрипу колес. Мы подолгу прислушивались, напрягая слух, затаив дыхание; если один из нас давал себе волю — глубоко, с облегчением переводил дух и начинал что-то говорить, кто-нибудь другой неизменно останавливал его внезапным «слышите?» — и он тут же умолкал и опять настораживался. Медленно тянулись минуты и часы этой тоскливой ночи, пока наконец переутомленное сознание не начало туманиться, и мы забылись сном, — если только можно так выразиться, когда спишь под охраной взведенного курка. Это был сон, в котором обрывки кошмарных видений свивались в дикий, гнетущий хаос. И вдруг наш сон и сонные грезы спугнул громкий выстрел, и в угрюмую тишину ночи ворвался долгий, душераздирающий, отчаянный вопль. Потом мы услышали в десяти шагах от кареты:

— Помогите! Помогите! (То был голос нашего кучера.)

— Убей его! Пусть околеет, как собака!

— Убивают! Дайте кто-нибудь револьвер!

— Берегись! Держи его, держи!

Два револьверных выстрела; разноголосый гул и топот множества ног — словно целая толпа собралась и сгрудилась вокруг одного предмета; несколько тяжелых глухих ударов, вероятно дубиной; умоляющий голос: «Не убивайте, господа, пощадите!». Потом слабый стон, еще удар — и карета умчалась во тьму, оставив позади нас зловещую тайну.

Как мы взволновались! Все произошло в какие-нибудь восемь секунд, быть может, даже в пять. Мы только успели кинуться к одной из шторок и неловкими от нетерпения пальцами наполовину отстегнуть ее, как уже щелкнул бич над головой, и мы под громыханье кареты и стук копыт неслись под крутой уклон.

Таинственное происшествие занимало нас всю ночь — вернее, остаток ночи, ибо уже близился рассвет. Нам так и не удалось найти разгадку, — в ответ на наши вопросы мы не услышали от кондуктора ничего, кроме заглушаемых стуком колес двух слов, означавших, видимо: «Скажу утром!».

Тогда мы, закурив трубки и отогнув угол шторки, чтобы выходил дым, снова улеглись в темноте, и каждый рассказал о том, что он испытал, сколько тысяч индейцев, осадивших нашу карету, сперва померещилось ему, какие он запомнил звуки и какова, по его мнению, была их последовательность. Мы выдвигали разные предположения, но ни одно из них не могло объяснить, почему голос нашего кучера раздался не с империала, а с земли и почему кровожадные индейцы так чисто говорили по-английски, если, конечно, это в самом деле были индейцы.

Так мы покуривали и рассуждали до утра, чувствуя себя очень уютно, ибо безотчетная тревога, томившая нас всю ночь, рассеялась точно по волшебству, как только появился вполне реальный повод для беспокойства.

Мы так и не узнали всю правду об этой темной истории. Из отрывочных сведений, которые нам удалось собрать утром, мы поняли только, что это случилось на станции, где сменился наш кучер; что он имел неосторожность ругать уголовников, от которых житья нет в этой местности («Здесь нет ни единого человека, чья голова не была бы оценена и который осмелился бы сунуть нос в поселенье», — сказал кондуктор); а раз он поносил уголовников, то и должен был, «подъезжая к станции, держать револьвер под рукой, возле себя на сиденье, и стрелять первым, — ведь каждый дурак мог сообразить, что они поджидают его».

Вот и все, что нам удалось узнать, и мы ясно видели, что ни кондуктора, ни нового кучера отнюдь не тревожит совершившееся на их глазах убийство. Они явно не питали уважения к человеку, который имел глупость столкнуться с оскорбленными им людьми, не приготовившись «подкрепить свое суждение о них», — что на их языке означало убийство любого ближнего своего, недовольного этим суждением. К тому же что, кроме презрения, мог внушить им глупец, который отважился раздразнить таких отчаянных головорезов, как эти уголовники. И кондуктор добавил:

— Поверьте мне, на такое не пойдет и сам Слейд.

Эти слова круто повернули мое любопытство в другую сторону. Я мгновенно забыл об индейцах и даже потерял интерес к убийству кучера. Слишком сильно волновало меня это магическое имя — Слейд! Днем ли, ночью ли, я всегда готов был бросить все, лишь бы узнать что-нибудь новое про Слейда и его кровавые подвиги. Еще раньше, чем мы добрались до Оверленд-Сити, мы уже слышали о Слейде и его участке (ибо он был начальником участка); а после того, как мы выехали из этого города, наши кондукторы и кучера говорили только о трех предметах — о Калифорнии, о серебряных приисках Невады и о разбойнике Слейде. Причем больше всего говорили именно о нем. Мало-помалу мы составили себе понятие о Слейде как о человеке, чье сердце, душа и руки пропитаны кровью людей, задевших его честь; человеке, который беспощадно мстит за все оскорбления и обиды, за каждую насмешку или непочтительное слово тут же на месте, если это удастся, а если нет, то при первом удобном случае, хотя бы он представился лишь много лет спустя; человеке, который день и ночь снедаем ненавистью, пока месть не утолит ее — и не какая-нибудь заурядная месть, а полная и окончательная гибель врага, не иначе; человеке, чье лицо озарялось дьявольским злорадством, когда он застигал недруга врасплох и чувствовал, что тот у него в руках. Занимая высокий пост и верно служа компании, закоренелый преступник и гроза всех преступников вокруг него, Слейд пользовался славой самого кровожадного, самого опасного и в то же время самого ценного гражданина этого дикого горного края.
 
Вы читали онлайн текст книги Марка Твена: Налегке: mark-tven.ru.